Продолжая разговор о судьбе академий, г.н.с. СПбИИ РАН А.К.Гаврилов размышляет о том, как Прусская академии наук подверглась необратимым изменениям в пору власти национал-социалистов в 1933–1945 гг. Исходя из недавно появившейся работы знатока истории Прусской Академии наук проф. Ш. Ребениха, ныне работающего в Берне (Stefan Rebenich. „Zwischen Anpassung und Widerstand“. Die Berliner Akademie der Wissenschaften von 1933 bis 1945, in: B. Näf (Hrsg.). Antike und Altertumswissenschaft in der Zeit von Nazional-Sozialismus und Faschismus. Mandelbachtal / Cambridge 2001. S. 203 – 244) А.К. Гаврилов размышляет о том, как Прусская академии наук (старшая на 25 лет сестра Петербургской АН) подверглась атаке национал-социалистов в 1933–1945 гг.: Антиковедение составляло славу Прусской (ныне Берлин-Бранденбургской) академии наук, и не удивительно, что историей эпохальных проектов Академии, восходивших к Августу Бёку, Теодору Моммзену, У.фон Виламовицу и др. — необходимо в той или иной степени заниматься тому, кто хочет понимать нынешнее положение вещей в соответствующих областях знания. Историки Академии в Берлине отмечают, что всего через два месяца после прихода к власти нацистов произошло показавшееся многим неожиданным событие: Альберт Эйнштейн (действит. член Прусской Академии с 1913г., после 1930г. работавший в Institute for Advanced Study в Принстоне) заявил, что считает «в нынешних обстоятельствах» какую-либо зависимость от Прусского правительства для себя неприемлемой (‘untragbar’). Отказавшись от членства в Прусской академии по собственному желанию, он, как теперь известно, упредил меру, которую готовился предпринять Б.Руст, министр науки в эти годы — исключить Эйнштейна из Прусской Академии. Действительно, вскоре — особенно энергично к 1938г. — началась НАЦИФИКАЦИЯ и АРИЗАЦИЯ (Arisierung — обозначение чуть более вежливое, чем Entjüdung). Дело, правда, было больше в захвате власти: на основании «принципа национального лидерства» (Führerprinzip) нацификация позволяла ввести в Академию идеологически близких людей: вместе с новыми Статутами (Satzungen) директором Академии был назначен Г.Шеель, незадолго до того получивший звание профессора. И хотя старых академиков — таких, как Макс Планк, — новым хозяевам приходилось терпеть ради достижения РЕАЛЬНЫХ успехов в военной технике, в переписке нацистского руководства с академией видны признаки неудовольствия: «… г-н Планк воображает, что только 80-летние нобелевские лауреаты могут достойно представлять интересы немецкой науки заграницей …» Академики не решались противостоять по линии «аризации»: обычно они писали письмо подпадавшему под санкции из-за своего «неправильного происхождения» и просили его понять, что в сложившемся положении лучше всего подать самому заявление об уходе; а когда соответствующий ученый делал это, коллеги благодарили его в прочувствованных словах. На примере судьбы великого латиниста и историка античной культуры Эд.Нордена (1868–1941) видно, как уродливо-драматично развивались события. Норден не только давно был лютеранином, держался довольно консервативных взглядов и досконально разъяснял «Германию» Тацита или обследовал историю раннего христианства — теперь все это было забыто и ему было предложено оставить Академию. Живя в Швейцарии, он умер потрясенный и внутренне разбитый в 1941г. Интересный для истории русской науки эпизод — отказ акад. А.Ф.Йоффе от членства в Прусской Академии наук, после того как ряд коллег утратил свое академическое положение на основании решений нового начальства. С другой стороны, берлинские академики старались забаллотировать всякого, кого предлагали в Академию без соответствующих ее былому достоинству научных заслуг. Это досаждало национал-социалистическому руководству настолько, что они, постепенно отказались проводить в Академию людей из своей братии. Несмотря на нацификацию прусским академикам удалось сохранить структуру и основные направления научной работы в Академии, В нацистское время идея Reichsakademie по понятным причинам не успела сбыться, зато в ГДР была образована Немецкая Академия наук, которая вела двойственное межеумочное существование: старым классическим проектам было оставлено полупризрачное существование. На фоне этих академических руин изучение древних языков велось только в Йене, между тем как в (восточном) Берлине латынь изучалась в Ветеринарном техникуме. После 1990г. в Германии шел трудный процесс «эвалюации» ученого персонала Берлинской АН — разумеется, процесс болезненный, иной раз даже трагический. В целом, однако, санация была достигнута, поскольку велась лучшими специалистами обеих частей Германии с привлечением международных сил, притом осторожно и неспешно. Теперь старые проекты нынешней Берлин-Бранденбургской Академии — эти гигантские ученые предприятия, исполнение которых растягивается на сто, а то и на двести лет, вновь приведены в жизнеспособное состояние. И все-таки приходится признать, что того новаторского размаха вместе с культом великих традиций, какие когда-то отличали Прусскую академию в области гуманитарных наук, и в той мере, какая была бы сопоставима со временем до 1933г., уже нет и — даже при благоприятном развитии событий — долго еще не будет. К этому позволю себе присовокупить несколько соображений: Толчок к обвалу дает обычно сильная в смысле воинственности идеология: скажем, христианство в Византии, языческий национал-социализм в Германии, госрэкет вместе с одичанием еще где-нибудь. Из каких бы принципов не производилась атака на академическое сообщество, напористые «реформы» обычно происходят со стороны некомпетентных самозванцев (заметим, что в науке дело держится не на самооценке, а на мнении экспертного сообщества). Эти действия натыкаются на протест, сила которого показывает, в каком состоянии к этому моменту находится научное сообщество (оно может быть совсем слабым или хотя бы не достаточно сильным). Вмешательство в живую ткань традиции вместо помощи ей ради изменений, которые отвечали бы новому историческому положению, наносит урон как международной науке, так и национальной (недаром Ф.Ф.Зелинский и М.И.Ростовцев говорили о «супра-, или сверх-национальной» науке). Все расширяющаяся власть худших неизбежно подталкивает культуру и общество к прискорбному концу, а ограниченность и самомнение «реформаторов» прямой дорогой ведут в никуда. Обдумывая частные уроки, которые можно извлечь из тяжкого опыта ученых, можно сделать наблюдение: по всей видимости, значительные ученые, т.е. профессионалы, чувствующие ПРИЗВАНИЕ к науке, готовы иногда терпеть безобразия, которые проделывают с их коллегами и даже с ними самими, но им НЕВМОГОТУ мириться с вопиющим нарушением научных процедур и самых принципов научного знания. Они понимают, что лучше вообще отказаться от того института, с которым была связана их жизнь, чем иметь дело с изуродованным знанием. Это понятно — здесь лежит ядро моральной ответственности ученого и его нравственный долг. Кто отстоит их, если не он? Ничего хуже не может быть, если не считать неправый суд под маской Закона.